11. О книге Травина «Кто победил СССР…»
11.3. Поколения, предшествовавшие семидесятникам
11.4. Характеристика семидесятников
Книги Дмитрия Травина я всегда читаю с большим интересом. Правда, я прочёл далеко не все его книги, а, кажется, только пять (нынешняя – шестая). И ранее у меня не было желания с автором спорить – я с ним был согласен по основным вопросам.
Но книгу, озаглавленную «Кто победил СССР: “хиппи” или “яппи”? Поколение семидесятников между свободой и потреблением» я брался читать, уже готовый внутренне к спору. Дело в том, что я помнил статью Травина, написанную в 2013 году совместно с Владимиром Гельманом, – «“Загогулины” российской модернизации: смена поколений и траектории реформ». Я эту статью прочитал лишь в 2024 году, и она у меня вызвала отторжение.
Впрочем, оказалось, что в книге акценты расставлены совершенно иначе. Либо автор пересмотрел прежние взгляды, либо счел нужным обращать внимание на другое. Тем не менее, и к книге у меня возникло много критических замечаний.
Но сначала я должен сказать, что книга написана очень живо, отличным языком, с яркими примерами, и я получил от нее удовольствие. Рекомендую ее всем, кто хочет разобраться в нашей недавней истории, и особенно моим сверстникам, представителям моего и Травина (он моложе меня всего на три года) поколения семидесятников.
Правда, как обычно, продолжением достоинств являются недостатки. Мне книга показалась излишне популярной, для меня в ней не хватало научности. Автор много лет работал журналистом, и это сказывается. Иногда при чтении возникало ощущение, что автор просто подгоняет материал под заранее сделанные выводы.
Тут надо сказать, что для Травина вообще характерно несоответствие между названием книги и ее содержанием. Содержание обычно значительно шире, и автор любит «растекаться по древу». У этой книги заголовок эпатажный и провокативный. Автор объяснил его в предисловии и больше к использованию терминов «хиппи» и «яппи» практически не возвращался. Да и вопросу о причинах падения СССР в книге уделено совсем немного внимания, точнее, вопрос этот мало обсуждается, хотя из контекста ответ в какой-то степени вытекает.
Подзаголовок «Поколение семидесятников между свободой и потреблением» в большей степени отражает содержание. Но опять-таки, про дилемму «свобода или потребление» тоже практически ничего нет. Но семидесятникам в книге уделено как будто бы основное внимание.
Тут я должен признаться, что книгу Травина «Как мы жили в СССР» я не читал, решив, что узнаю из нее немного нового. И вот, когда я читал нынешнюю книгу (кроме, пожалуй, лишь пятой главы), меня не покидало ощущение, что я читаю именно о том, как мы жили в СССР, а не собственно о семидесятниках.
Вот пятая глава, озаглавленная «Пути семидесятников», в книге, на мой взгляд, самая ценная. Особенно ее разделы «Все они красавцы, все они таланты, все они поэты», «Что внутри у Ильича?», «Самоликвидация андроида» и «Симулякр революционности» (заголовки разделов тоже мало отражают их содержание). В начале главы автор признается: «На самом деле, конечно, все оказывается намного сложнее. Начиная работать над этой книгой много лет назад, я предполагал, что поколенческие черты должны сходным образом проявляться у разных людей. Но большая серия интервью с семидесятниками позволила подправить картину». И дальше идет материал, довольно сильно расходящийся с ранее провозглашенными тезисами.
В заключение этого вводного подраздела отмечу, что автор ссылается на огромное число работ – научных и мемуарных, а также на художественные произведения. Я читал лишь немногое из этого списка. Но мне жаль, что в данный список не попали некоторые из книг, прочитанных мной. В частности, мемуары Наума Коржавина и Константина Симонова, «Подстрочник», записанный Олегом Дорманом со слов Лилианы Лунгиной, книги Бенедикта Сарнова. Из дневников Михаила Пришвина взяты только 1914–1917 годы. У Георгия Шахназарова взята только «Цена свободы», включенная затем в книгу «С вождями и без» в качестве второй главы, но не «До Перестройки. Советский человек», составившая первую часть этой книги.
В следующих подразделах я постараюсь обсудить более конкретные вопросы.
Дмитрий Травин в своей книге опирается на труды Карла Мангейма. Он пишет:
«Существуют мощные исторические перевороты, которые влияют на судьбу всего общества и вынуждают его реагировать на вызов эпохи. К их числу относятся войны, революции, реформы, природные катастрофы. Молодежь, столкнувшаяся с подобными вызовами, начинает вести себя иначе, чем люди старшего возраста, неспособные отказаться от годами складывавшихся привычек. Понятно, что деление на отцов и детей в данном случае условно. Многие отцы найдут в себе силы начать новую жизнь, тогда как многие дети останутся в рамках тех традиций, к которым их приучили семья и школа… В современном обществе перемены случаются часто, и потому мы видим, как дети вырастают с иными представлениями, чем отцы… Поколение – это условность. Так же как условностью являются многие научные категории: класс, гендер, нация».
Травин обсуждает четыре поколения: «революционное» (родившиеся в «последние десятилетия XIX века и, возможно, в начале XX»), «сталинское» (родившиеся в 1900–1920-х годах), «шестидесятники» (1930–1940-е годы) и «семидесятники» (1950–1960-е годы). Отмечая, что другие авторы называют немного иные даты рождения, Травин пишет: «Спорить из-за некоторого сдвига границ поколений в ту или иную сторону нет смысла». Также он делает оговорку: «Естественно, межпоколенческие границы условны. Например, тот, кто родился во второй половине 1920-х, может быть близок к шестидесятникам, а появившийся на свет в середине 1930-х может “засидеться” в сталинизме».
Сам я не читал ни Мангейма, ни его последователей. Так что мои представления о поколениях не научные, а интуитивные. Но они сложились у меня еще в молодости.
Главное, что мне не нравится в предлагаемой Травиным и его предшественниками классификации, это слишком большая «длина» поколения – два или даже три десятилетия. Сам я когда-то интуитивно выбрал длину в 8 лет. Почему именно 8, а не 12 – сейчас уже не вспомню. Почему не 10 лет – понятно: в исторических вопросах я (опять-таки интуитивно) предпочитаю опираться на числа, кратные 4-м. Но к идее 12-летней длины можно вернуться. А 20 или тем более 30 лет считаю слишком длинными – не вообще, а для России XX века.
Во-первых, ключевые, переломные события в России XX века случались не реже, чем раз в 12 лет. Вот простой перечень: 1905, 1917, 1929, 1941, 1953, 1964. А можно добавить еще 1921, 1937, 1945 и 1956. Все эти события сильно влияли и на образ мыслей, и на стереотипы поведения.
Во-вторых, я легко воспринимаю как своих сверстников (представителей одного со мной поколения) тех, кто старше или младше меня на 4 года. С большим трудом – тех, с кем разница составляет 6 лет. А те, кто старше или младше на 10 лет, для меня однозначно другое поколение.
И вот еще один момент, касающийся влияния на людей переломных событий. Я (опять-таки интуитивно) вижу четыре стадии становления личности. И каждая примерно по 8 лет. Первая стадия – школьник (с 7 до 14–15 лет). Дальше кто-то (особенно в старших поколениях) начинал трудовую жизнь, либо переходил из школы в техникум или училище. Да и у тех, кто оставался в школе, начинались новые процессы – комсомол, изучение общественных дисциплин, возможно, первые заработки.
Поэтому вторая стадия для меня начинается с 14–15 лет и длится примерно до 22–23 годов, когда оканчивали вуз те, кто поступал в него после школы и избегал армии. А третья стадия – с 22–23 лет (вступление во взрослую жизнь) и примерно до 30 лет, когда заканчивается молодость и становится труднее менять взгляды и привычки. Хотя, конечно, многие продолжают меняться и после 30, особенно под влиянием сильных общественных переломов.
Поэтому, описывая каждое поколение, важно отмечать, сколько лет было (от и до) его представителям при каждом таком переломе, на какой стадии они находились.
Вот какие у меня получились поколения. Для простоты не буду придумывать им специфические названия, а буду называть их по фамилиям тех их представителей, которые занимали наиболее высокие посты (а также с помощью числительных):
1) поколение Ленина (1869 – 1876);
2) поколение Сталина – Троцкого (1877 – 1884);
3) поколение Свердлова – Бухарина – Молотова (1885 – 1892);
4) поколение Хрущева (1893 – 1900);
5) поколение Брежнева (1901 – 1908);
6) поколение Андропова – Черненко (1909 – 1916);
7) поколение Шелепина – Лигачева (1917 – 1924);
8) поколение Горбачева – Ельцина (1925 – 1932);
9) поколение Черномырдина (1933 – 1940);
10) поколение Руцкого – Зубкова (1941 – 1948);
11) поколение Путина (1949 – 1956);
12) поколение Кириенко – Касьянова (1957 – 1964);
13) поколение Медведева (1965 – 1972).
Легко видеть, что «революционному» поколению у меня соответствуют поколения с 1-го по 4-е, «сталинскому» – с 5-го по 8-е, «шестидесятникам» – 9-е и 10-е, а «семидесятникам» – 11-е, 12-е и 13-е.
Конечно, как верно заметил Травин, границы между поколениями условны. Скажем, Евгений Евтушенко и Роберт Рождественский, родившиеся в 1932 году, для меня – представители того же 9-го поколения, что и родившийся в 1933 году Андрей Вознесенский и родившиеся позже Белла Ахмадулина и Владимир Высоцкий. Однако для научной строгости лучше обозначать четкие границы, отдельно отмечая пограничные случаи.
Понятно, что, выделяя «длинные» поколения, да еще и с нечеткими границами, легче находить для них какие-то общие черты. Но при этом есть риск упустить что-то важное. Пока приведу только пару примеров, надеясь позже остановиться на них подробнее.
7-е поколение я мог бы назвать «военным». Большинство его представителей юношами прошли войну, и это наложило отпечаток на всю дальнейшую жизнь. Это хорошо видно по дневникам Анатолия Черняева (1921 г.р.) и Юрия Нагибина (1920 г.р.), мемуарам Александра Яковлева (1923 г.р.) и Георгия Шахназарова (1924 г.р.). Да и в художественной литературе представители этого поколения четко выделяются: Виктор Астафьев (1924 г.р.), Юрий Бондарев (1924 г.р.), Василь Быков (1924 г.р.), Борис Васильев (1924 г.р.), Александр Галич (1918 г.р.), Даниил Гранин (1919 г.р.), Семен Гудзенко (1922 г.р.), Булат Окуджава (1924 г.р.), Давид Самойлов (1920 г.р.), Борис Слуцкий (1919 г.р.), Александр Солженицын (1918 г.р.).
А 8-е поколение – те, кто не попал на фронт или попал туда в самом конце войны. На них война тоже оказала сильное влияние, но другое. Травин их (точнее, тех из них, кто родился в 1925–1929 годах) относит к «сталинскому поколению», но при этом отмечает, что они близки «шестидесятникам». А мне видится, что это отдельное поколение, куда попадают те, кто начинал Перестройку – Горбачев (1931 г.р.), Рыжков (1929 г.р.), Лукьянов (1930 г.р.), Вадим Медведев (1929 г.р.), Шеварднадзе (1928 г.р.), Примаков (1929 г.р.), а также Ельцин (1931 г.р.). Да и среди деятелей культуры они выделяются: Чингиз Айтматов (1928 г.р.), Василий Аксенов (1932 г.р.), Владимир Войнович (1932 г.р.), Фазиль Искандер (1929 г.р.), Наум Коржавин (1925 г.р.), Аркадий Стругацкий (1925 г.р.), Юрий Трифонов (1925 г.р.), Эльдар Рязанов (1927 г.р.).
Или вот вопрос, который меня давно занимает. Среди тех, кто хорошо вписался в позднепутинскую систему власти, немало политиков как 1949–1954, так и 1962–1966 годов рождения. И почти нет 1955–1961 годов рождения, хотя среди политиков 1990-х и начала 2000-х годов их было немало, и они, пожалуй, даже доминировали. Именно поэтому я не могу считать «семидесятников» единым поколением.
11.3. Поколения, предшествовавшие семидесятникам
Вторая глава книги Травина посвящена трем поколениям, предшествовавшим «семидесятникам». Она состоит из трех разделов (не буду приводить их названия): один посвящен «революционному» поколению, второй – «сталинскому», третий – «шестидесятникам».
«Революционное» поколение – это те, кто встретили революцию 1917 года в возрасте не менее 17 лет, то есть формирование которых началось еще при «старом» строе. В другую сторону рамки поколения не определены. Но поскольку автор цитирует Пришвина (1873 г.р.), то можно полагать, что к «революционному» поколению он относит и тех, кто родился в 1870-е годы.
Как я писал в предыдущем подразделе, должна быть существенная разница между теми, кто к 1917 году сформировался практически полностью (скажем, достиг 30-летнего возраста), и теми, кому тогда было лишь около 20. При этом влияние, как я понимаю, оказала не только (а, может быть, даже не столько) революция, но и последовавшая затем Гражданская война (для кого-то три, а для кого-то и пять лет). Сужу в том числе по родителям моего отца (1881 и 1994 г.р.), живших в эти годы на Украине, где власть постоянно менялась. Да и по дневникам Пришвина.
Травин хорошо показывает, как в 1920-е и 1930-е годы уживались идейная убежденность у одних и конформизм у других, объясняет и причины конформизма. Но я бы добавил еще один момент, о котором хорошо написал Пришвин. Он вспоминал, как восторженно вместе со многими воспринял свержение царя. А потом он сполна хлебнул и голод, и холод, и болезни (от тифа умерли его сестра и братья), и произвол людей, в руках у которых было оружие. Когда в период нэпа от всего этого удалось избавиться, Пришвин стал твердым противником всяких революций и иных социальных потрясений.
«Сталинское» поколение, по мнению Травина, целиком сформировалось в СССР, что противоречит его же утверждению, что оно родилось в 1900-х – 1920-х годах. Ибо формирование той части этого поколения, которое я именую «поколением Брежнева», началось еще до революции. А вот про «поколение Андропова» уже можно так сказать (с поправкой на то, что не «в СССР», а после революции, ибо СССР появился только в конце 1922 года). А «поколение Шелепина – Лигачева» (1917–1924 г.р.) начало формироваться в условиях нэпа, в то время как родившиеся в 1925–1929 годах – уже после сворачивания нэпа и коллективизации. Как я писал в предыдущем подразделе, поколение 1917–1924 г.р. в основном воевало, а поколение 1925–1932 г.р. в основном пережило войну в подростковом возрасте.
«Шестидесятники» по Травину родились в 1930-е – 1940-е годы. На них наиболее сильное влияние оказало разоблачение культа личности на XX съезде. Но опять-таки я не могу не разделить тех, кто пережил войну в детском, но уже сознательном возрасте (то есть кому в 1945 году было 7–14 лет), а XX съезд встретил в относительно зрелом возрасте (18–25 лет), и тех, кто войну практически не помнил, а разоблачение культа встретил подростком.
Но, возвращаясь ко второй главе книги Травина, я должен отметить, что она не столько о поколениях, сколько о времени. Первый раздел – о 1920-х годах, второй – о 1930-х, третий – о второй половине 1950-х и первой половине 1960-х (годы «оттепели»). Хотя автор и пытается на основании этих описаний дать портрет трех поколений, меня такой подход не удовлетворяет. Ибо фактически речь идет о поведении всех поколений, живших в это время.
А мне, скорее, было бы интересно увидеть, как различалось поведение этих совместно проживавших поколений. В чем различия в поведении хотя бы «революционного» и «сталинского» поколения и в 1920-х, и в 1930-х.
Автор подробно рассказывает, какую стремительную карьеру сделали во второй половине 1930-х Брежнев, Косыгин, Суслов и Андропов. А мне хотелось бы понять, как проявились черты их поколения, когда эти люди пришли к власти. И как проявились черты «шестидесятников» не только в годы «оттепели», но и во второй половине 1980-х, когда они в свою очередь пришли к власти.
Характеризуя «шестидесятников», Травин пишет, что «к их числу можно отнести тех, кто был немного старше и самостоятельно (еще до середины 1950-х) пришел к убеждению о необходимости возрождения “истинного” ленинского социализма вместо того репрессивного, тоталитарного режима который сформировался в годы “культа личности” Сталина». И затем добавляет: «Таких, впрочем, не могло быть много».
Я же думаю, что таких было достаточно много, в этом меня убеждают и мемуары Наума Коржавина (1925 г.р.), и пример моего отца (1926 г.р.), сказавшего как-то: «Когда умер Сталин, я не плакал». Да и в годы «оттепели» единым антисталинским фронтом выступали представители разных поколений – и «революционного» (Эренбург, 1891 г.р.; Паустовский, 1892 г.р.), и «сталинского» (Каверин, 1902 г.р.; Гроссман, 1905 г.р.; Твардовский, 1910 г.р.; Казакевич, 1913 г.р.; Солженицын, 1918 г.р.; Гранин, 1919 г.р.; Окуджава, 1924 г.р.), и «шестидесятники» (Евтушенко, 1932 г.р.; Вознесенский, 1933 г.р.; Высоцкий, 1938 г.р.). И культ Ленина был в те годы характерен для представителей всех поколений – от Шагинян (1988 г.р.) до Вознесенского. Только, пожалуй, Гроссман и Солженицын пошли дальше, отвергнув и Ленина.
11.4. Характеристика семидесятников
В третьей главе Травин описывает условия, в которых формировались «семидесятники». Коррупция, привлекательность жизни на Западе (и Прибалтика как суррогат Запада), трудность выезда за границу, всеобщий дефицит, художественная литература, показывающая недостатки советского строя, запустение в провинции (в том числе и памятников старины). И где-то ближе к концу вывод: «Ментально советская система отторгалась практически всеми». Иными словами, «семидесятники» не были уникальны в данном отторжении. Просто, с точки зрения автора, они были лучше приспособлены для осуществления реформ. И об этом он пишет уже в следующей, четвертой главе.
Четвертая глава начинается с раздела про подавление «пражской весны». И Травин категорически заявляет: «В тот год переломилась судьба моего поколения. Или, точнее, жизнь семидесятников тогда определилась как жизнь, принципиально отличная от шестидесятнической». Заявляет бездоказательно. Позже он цитирует Высоцкого: «И Прага сердце мне не разорвала».
Я не склонен придавать чехословацким событиям столь большое значение. Эволюция советской системы и без этого протекала бы в том же направлении. А что касается влияния этих событий на «семидесятников», то оно, на мой взгляд, было минимальным – в отличие от «шестидесятников». Мне тогда было 10 лет, а Травину – всего 7. Даже старшие «семидесятники» только заканчивали школу.
Кстати, описывая «застойное» время и отмечая рост потребительских настроений (которые проявлялись у всех поколений), Травин упускает важную, как мне кажется, деталь. И при Ленине, и при Сталине, и при Хрущеве официальная идеология заставляла людей «жить для будущего», то есть строить коммунизм. При Брежневе впервые официально было провозглашено, что цель партии и государства – удовлетворение потребностей населения. Про коммунизм, конечно, тоже говорилось, но, как верно отмечает Травин, в это уже никто не верил.
И дальше Травин между делом пытается рисовать черты «семидесятников». Вот пара цитат:
«Не верящие ни в какой коммунизм, не знающие великой мечты, не склонные к большому общему делу, не надеющиеся пережить брежневскую систему и даже не размышляющие о том, придет ли этой системе конец. Но зато прагматичные и рационалистичные – стремящиеся извлечь максимум возможного из того, что имеется в настоящий момент, поскольку бессмысленно откладывать жизнь на потом… Итак, прагматизм, конформизм, профессионализм, невосприятие великих идей, невосприятие больших надежд прошлого…»
Все это мне представляется «сильно преувеличенным». Веры в коммунизм, как я уже отмечал, не было ни у кого. А пережить брежневскую систему я надеялся, и многие мои сверстники тоже, да и те кто старше. И ведь пережили! Конформизм, как хорошо показал Травин в предыдущих главах, был характерен для всех поколений – без него невозможно было выжить в советской системе. Профессионализм и прагматизм – да, и, вполне возможно, в большей степени, чем у предыдущих поколений (хотя и у них, конечно, эти качества тоже были).
Вот еще одна цитата, более интересная:
«Семидесятники меньше шестидесятников стремились к переменам и, соответственно, меньше нарывались на неприятности. Однако парадоксальным образом именно они оказались лучше готовы к осуществлению реформ… Поставленных целей семидесятник добивается не словом, а делом и собственные взгляды засовывает в карман до поры до времени… Семидесятники профессионально готовы делать любую работу, если она обеспечивает выживание и развитие… Зато это поколение не зарывается в своем энтузиазме. Когда задачи оказывались реальными, семидесятники не трепались о высоком, а делали дело».
Но вот когда в пятой главе автор приводит примеры конкретных людей, у которых он брал интервью, особенно тех, кто осуществлял реформы (Анатолий Чубайс, Борис Немцов, Алексей Кудрин, Александр Беляев, Андрей Илларионов, Дмитрий Васильев, Сергей Васильев, Михаил Дмитриев, Владимир Рыжков, Сергей Цыпляев, Евгений Гонтмахер и др.), то у них не видно «невосприятия великих идей» – все они проделали эволюцию в своем идейном развитии, но никогда не были безыдейными. Так же как не просматривается отсутствие склонности к большому общему делу.
В начале пятой главы Травин дает типологию «семидесятников», подразделяя их на шесть типов: «активист», «циник», «эскапист», «политизированный», «провинциал» и «ведомый». Ознакомившись с этим делением, я отнес себя к типу «политизированный».
Вот как Травин характеризует данный тип: «Этот тип семидесятника, пожалуй, больше всего отличается от других типов… Для политизированного идеологические основы советской системы имели все же важное значение… В определенном смысле политизированный – это рудимент шестидесятничества».
Для меня политизированность была настолько естественна, что мне трудно понять, откуда она взялась. Возможно, от споров между папой и дедушкой (маминым отцом). Дедушка (1900 г.р.) был правоверным коммунистом (как и бабушка, 1901 г.р.), не сделавшим карьеры, но сохранившим идеалы. В 1930-е они с бабушкой наверняка верили и в Сталина (младшего сына в 1938 году назвали Иосифом, а старшего в 1926-м – Феликсом в честь незадолго до этого скончавшегося Дзержинского), но в 1960-е и 1970-е я от них доброго слова о Сталине не слышал. Один из главных аргументов дедушки в споре с папой был: «Почему я должен верить тебе, а не газете “Правда”?». Конечно, у него был определенный уровень конформизма и прагматизма – без этого выжить было невозможно.
Дедушка также был интернационалистом, вполне по-советски осуждал политику Израиля и обвинял папу в национализме. А папа защищал право Израиля на существование и самозащиту.
Сам я был полностью под влиянием советской пропаганды, и папа не пытался меня переубедить, понимая, что мне в школе с антисоветскими взглядами будет трудно, да и не был я тогда к ним готов. Но подспудно процесс шел. Папа пробудил во мне интерес к истории, и для меня история и политика всегда шли рядом.
При этом папа (1926 г.р.) был членом КПСС, и, как я позже узнал, его приняли в партию, поскольку он был и формальным (комсорг) и неформальным молодежным лидером – чтобы иметь хоть какое-то влияние на него и через него на молодежь. А взгляды его были далеки от коммунистических. Он помнил, что отец его (мой дедушка, 1881 г.р.) был до революции состоятельным человеком, а в 1930-е работал простым весовщиком, чтобы «не высовываться». Сам папа после демобилизации около 40 лет проработал в электроналадке, был авторитетным и уважаемым специалистом, занимая при этом скромную должность. Позже папа безоговорочно принял гайдаровские реформы и говорил: «Был бы я моложе, я бы развернулся» (подробнее о папе см. подраздел 6.5 главы «Родословная»).
А я в школьные и институтские годы медленно эволюционировал – от чисто советской идеологии к «социализму с человеческим лицом» и еврокоммунизму. В 1990 году приятели затащили меня в Социал-демократическую партию (идейно я к этому еще не был готов), и потом уже под влиянием происходивших событий я сдвинулся от социалистических идей через левую социал-демократию к социал-либерализму. Читая пятую главу книги Травина, я понял, что такая эволюция характерна для многих моих ровесников.
Поступил я в химический вуз вполне «по любви». Историю я по-прежнему любил, но довольно рано понял, что возможности работать в этой сфере не будет. Папа мой выбор одобрил, впрочем, он никогда мне ничего не навязывал. Потом я около 20 лет занимался наукой (биохимией).
Общественной работой я занимался, но в основном стенной печатью, а потом был в совете научного студенческого общества и совете молодых ученых и специалистов. Другие направления общественной работы, особенно идеологические, меня не привлекали.
В КПСС я захотел вступить только после начала Перестройки (в 1985 году), но меня туда брать не собирались, да и я сам к этой идее быстро охладел (см. подраздел 2.1 главы «Период 1985–1991 годов»). В 1986 году я еще попытался не вполне законно сохранить членство в ВЛКСМ, но уже в 1987 году, после комсомольского съезда, который мне не понравился, легко расстался с комсомолом (см. подраздел 2.2 главы «Период 1985–1991 годов»).
А в 1989 году я включился в демократическое движение. И почти сразу определился со своей «специализацией» – выборы и избирательное право. Папе, кстати, это не понравилось: политикой он всегда интересовался, но, как оказалось, относился к ней брезгливо. Около 15 лет я совмещал биохимию с работой на выборах, но в конце концов полностью посвятил себя электоральным исследованиям.
Вернусь теперь к вопросу, который я обозначил в подразделе 11.2: почему «семидесятники» 1955–1961 годов рождения хуже, чем представители предшествующего и последующего субпоколений (или просто поколений, если принять более дробное деление), вписались в позднепутинскую систему власти?
Ранее я, предлагая более дробное деление, определил свое поколение как родившихся с 1957 по 1964 год. Но, видимо, придется делать коррекцию.
Итак, кто вписался? 1949–1954 года рождения: помимо самого Владимира Путина (1952 г.р.), это Александр Бастрыкин (1953 г.р.), Александр Бортников (1951 г.р.), Сергей Лавров (1950 г.р.), Валентина Матвиенко (1949 г.р.), Сергей Миронов (1953 г.р.), Сергей Нарышкин (1954 г.р.), Элла Памфилова (1953 г.р.).
1962–1966 года рождения: Вячеслав Володин (1964 г.р.), Татьяна Голикова (1966 г.р.), Сергей Кириенко (1962 г.р.), Павел Крашенинников (1964 г.р.), Дмитрий Медведев (1965 г.р.), Михаил Мишустин (1966 г.р.), Эльвира Набиуллина (1963 г.р.), Дмитрий Рогозин (1963 г.р.), Антон Силуанов (1963 г.р.), Константин Чуйченко (1965 г.р.).
А из 1955–1961 годов рождения можно назвать, пожалуй, только Сергея Собянина (1958 г.р.) и Андрея Белоусова (1959 г.р.).
При этом ранее (в 1990-х и начале 2000-х) это было яркое поколение (или субпоколение) государственных деятелей. Но ушли в оппозицию Михаил Касьянов (1959 г.р., включен в реестр иностранных агентов), Борис Немцов (1959 г.р.) и Оксана Дмитриева (1958 г.р.). Умерли Егор Гайдар (1956 г.р.), Борис Федоров (1958 г.р.) и Александр Починок (1958 г.р.), но они ушли из власти намного раньше, чем покинули этот мир. Давние соратники Путина по Питеру Анатолий Чубайс (1955 г.р.) и Алексей Кудрин (1958 г.р.) долго держались около него, хотя и не на самых важных должностях, но в конце концов и они отдалились. Достаточно лояльные Сергей Шахрай (1956 г.р.), Николай Федоров (1958 г.р.), Сергей Бабурин (1959 г.р.), Олег Румянцев (1961 г.р.), Сергей Глазьев (1961 г.р.) важных постов давно не занимают.
Есть у меня на этот счет гипотеза. В 1964 году мне было шесть лет. И я бы, возможно, и не заметил снятия Хрущева, если бы у меня к нему не было особого отношения: у нас с ним совпадали дни рождения.
А те, кому в тот год было уже лет 10, успели вкусить его культ. Я лишь с папиных слов знаю, что был фильм «Наш дорогой Никита Сергеевич» и пышное празднование его 70-летия. А тем, кто постарше, в школе наверняка прожужжали уши.
А потом произошло то, о чем пелось в известной народной песенке: «А в октябре его маненечко того, // Тогда всю правду мы узнали про него». И это должно было наложить отпечаток на молодые души и сердца, дать им первую дозу цинизма. Десталинизация, кстати, была более постепенной, она продолжалась около 8 лет. А тут – вчера вождь, а сегодня уже «не отец, а сука».
И еще один момент. В моей памяти он не отразился, я был еще маленький. Но я знаю, что в конце хрущевского правления (году, кажется, в 1963-м) были проблемы с продуктами. В 1965 году, когда я с мамой отдыхал на Волге, один мальчик постарше читал мне пародию на пушкинское Лукоморье: «Там ступа с бабою Ягой // Нахально прется за мукой. // Там тридцать витязей подряд // За макаронами стоят». И он, в отличие от меня, понимал, что эти стихи отражают реальные проблемы.
А наше субпоколение (поколение) росло во второй половине 1960-х – начале 1970-х. И это было вполне благополучное время. Кстати, по моим ощущениям, песни 1960-х годов были самыми оптимистичными. Это в 1970-х стали звучать иные нотки. В частности, «Песня первоклассника» на стихи Игоря Шаферана в исполнении Аллы Пугачевой с характерным припевом «То ли еще будет, ой-ой-ой!»
Травин в 4-й главе немного отдает дань этому времени. Но мне кажется, о нем можно было бы написать подробнее. Культа личности еще нет, и руководство как будто коллегиальное. Объявлена экономическая реформа (мой папа вначале в нее поверил и даже хотел получить еще и экономическое образование). «Дело Синявского – Даниэля» и «пражская весна» задели не очень многих. Можно было смотреть в будущее с оптимизмом. Коммунизм превратился в очень отдаленное будущее, но повышение благосостояния как цель было вполне реализуемым. Продолжалось жилищное строительство, и квартиры стали более удобными.
Но в середине 1970-х обстановка была уже другая. Культ личности Брежнева развивался параллельно с его впадением в маразм (если верить дневникам Черняева, в 1976 году Брежнев был еще вполне работоспособным, но в 1978-м стал уже полным маразматиком). В Политбюро шла почти открытая борьба, каждый год кого-нибудь исключали. Дефицит нарастал. А потом случился еще и Афганистан, который, в отличие от Чехословакии, на нас повлиял существенно.
Но я к тому времени был уже в том возрасте, когда можно было думать самостоятельно. И у меня (и, полагаю, что у многих моих ровесников) происходившие процессы развили не цинизм, а надежду на то, что из этой ситуации должен найтись выход. Может быть, в результате мои ровесники (то есть те, кто младше или старше меня не более чем на три года) получили иммунитет от служения диктатуре. И понимание, что конец у нее будет такой же, как тогда (если не хуже).
В своей книге Дмитрий Травин не дает ответ на вопрос, вынесенный в заглавие. Вопрос этот лучше сформулирован в предисловии:
«Разрушил ли СССР культ свободы, пришедший с Запада, или проникший оттуда же культ потребления? Решил ли советский человек изменить жизнь, поскольку захотел демократии или потому что соблазнился полными прилавками? Раздражал ли нас тоталитаризм или дефицит товаров?»
Тут практически как синонимы используются очень разные понятия – «свобода» и «демократия». Но ведь свобода – это фундаментальная ценность, а демократия – всего лишь инструмент. И это смешение, эта путаница дальше в книге нарастают.
Прямого ответа, повторю, нет, но косвенно автор пытался ответить. Вот фрагмент из третьей главы:
«Трансформация должна была пойти в ту сторону, при которой номенклатура может легитимировать свое право на собственность, а широкие массы могут приобретать нужные товары. При этом демократия не стала соблазном ни для верхов, ни для низов. Никто не знал, зачем она нужна».
А вот из шестой главы: «Рынок в итоге прижился (хоть и был многократно обруган), поскольку всем ясно, зачем он нужен. Демократия же не прижилась, поскольку, попробовав ее на вкус, народ стал плеваться, а об ее полезных свойствах никакого представления не имел… Если рынок худо-бедно прилавки магазинов заполнил, то демократия стала восприниматься как прямой обман. Избиратель, проголосовавший разок-другой, а потом обнаруживший, что демократия не имеет ничего общего с народовластием, выбросил ее на помойку».
О свободе и потреблении я напишу в следующей заметке. А пока прокомментирую цитированные пассажи про демократию. Увы, Травин не единственный, кто пишет в подобном роде.
То, что народ и элита хотели свободы, то, что всех раздражал тоталитаризм, для меня несомненно. Но хотели ли народ и элита демократии?
Со словом «демократия» вообще в русском лексиконе произошли удивительные метаморфозы. Большевики себя называли демократами и противопоставляли «демократию» либерализму, который они ругали. Весь советский период официальная пропаганда говорила о социалистической демократии как высшей форме демократии.
Но где-то ближе к концу Перестройки все перевернулось. Критики советского строя стали напирать на то, что в СССР никакой демократии не было и что нужна настоящая демократия. Слово это стало модным. Оппозиционно настроенные политики стали называть себя демократами. Противники сначала их именовали «так называемыми демократами», но потом уже и просто демократами.
В 1988 году появился «Демократический союз» (объявивший себя первой оппозиционной партией, но полноценной партией не ставший). В первой половине 1990 года возникли Демократическая партия России (первоначально задуманная как главный оппонент КПСС), «Демократическая платформа» в КПСС и блок «Демократическая Россия» (к осени того же года оформившийся как движение).
Нельзя забыть и Либерально-демократическую партию – пусть она и не была ни либеральной, ни демократической, но нам важно, что слово «демократическая» было популярным. Были еще Конституционно-демократическая партия и Партия конституционных демократов, несколько партий христианских демократов. У нас в Советском районе Москвы неформалы в 1989 году стали издавать печатный листок под названием «Демократия», год спустя я попытался превратить его в полноценную газету (но сил и денег не хватило).
Это все к вопросу о том, стала ли демократия соблазном. А на вопрос, зачем она нужна, Гавриил Попов как-то (кажется в 1989 году) ответил, написав в «Огоньке» статью «Без избытка кандидатов в избирательном бюллетене не будет избытка колбасы на прилавках».
Очевидно, весь народ в те годы хотел, чтобы прилавки были наполнены. Но утверждение Травина «Советское общество “брало” демократию в конце 1980-х годов “в наборе” с рынком», на мой взгляд, глубоко неверно. Идеи перехода к рынку набирали популярность не так быстро, как идеи демократии. Многие еще верили, что прилавки можно наполнить без капиталистического рынка.
Идея проведения альтернативных выборов, озвученная на XIX конференции КПСС в 1988 году, была воспринята с большим энтузиазмом. Выборы 1989 года породили всплеск массовой активности в крупных городах (Москва, Ленинград, Киев, Харьков и многие другие). Еще большую активность народ проявил в ходе выборов 1990 года. Дальше, в 1991 году, были референдумы СССР и РСФСР, а затем выборы президента РСФСР, а также мэров Москвы и Ленинграда, и на них низовая активность тоже била ключом.
И, выступив в августе 1991 года против ГКЧП, народ защищал не рынок, которого еще не было, а именно свободу и демократию.
А потом что? Наступило разочарование? Конечно, какое-то разочарование было (особенно у нетерпеливых и не очень просвещенных). Но «слухи» о разочаровании «несколько преувеличены».
Приведу еще одну цитату из шестой главы книги Травина: «Егор Гайдар и еще десяток-другой человек знали тогда, как работает рынок. Но не уверен, что был в российских элитах хоть один человек, который знал, как работает демократия, не на уровне сказок, а на профессиональном уровне».
Я полагаю, что такие люди все же были. Могу назвать Георгия Шахназарова и Сергея Станкевича, но наверняка были и другие специалисты. Но и с рынком, и с демократией главная проблема была в транзите: как перейти от планово-распределительной административно-командной экономики к рыночной и как перейти от диктатуры партноменклатуры к демократии? Первая проблема обсуждалась группами Егора Гайдара и Анатолия Чубайса в течение нескольких лет, предшествовавших реформе. Вторая решалась «с колес», причем разными командами.
Так что разочарования не могло не быть. Но оно было не такого масштаба, чтобы говорить, что «избиратель выбросил демократию на помойку».
Уничтожать демократию начала элита. Народ не оказал тут достаточного сопротивления, но с его стороны особой поддержки этому уничтожению не было. Уровень абсентеизма на федеральных выборах вплоть до 2016 года не был особенно высоким. Вплоть до 2003 года ни одна партия не получала на думских выборах более 24%, а в 2003-м «Единая Россия», поддержанная административным ресурсом на всех уровнях, получила лишь 38%. Отмена губернаторских выборов вызвала глухое недовольство.
И еще один момент, о котором я как-то уже писал. Кто-то (но не Травин) утверждал, что народ разочаровался в демократии, поскольку она не привела к благоденствию. Однако уничтожение демократии началось не в тяжелые экономически 1990-е, а в благополучные 2000-е.
Это выглядит как парадокс но, вероятно, имеет простое объяснение. Ценность демократии для людей в том, что она позволяет лишить власти неэффективных правителей. Поэтому в 1990-е люди вполне понимали, зачем они участвуют в выборах. А когда им показалось, что к власти пришли эффективные управленцы, они расслабились и позволили им свернуть демократию. Это, кстати, серьезный урок на будущее.
Вернемся теперь к вопросу: «Разрушил ли СССР культ свободы, пришедший с Запада, или проникший оттуда же культ потребления?»
В первую очередь скажу, что однозначно разделить эти два «культа» довольно трудно. И из третьей главы книги Травина это вполне хорошо видно. Ибо то, что советские люди видели на Западе (при посещении западных стран или в кино), свидетельствовало не только о качестве товаров и услуг, но и об их разнообразии. О свободе выбора модели потребления.
Да и описанные в книге ограничения на возможности заграничных поездок (особенно в капиталистические страны) – это в первую очередь ограничения свободы.
При этом Травин пишет и о том, что «раскрашены в яркие цвета были чувства, эмоции, переживания. В мире капитала, о котором идеологи твердили как о черно-белом мире нищеты, люди часто радовались жизни, вели себя просто, раскованно, без оглядки на полицейского, без оглядки на ханжескую мораль».
И есть еще одна сторона, которая не вписывается в дилемму «свобода / потребление». Это вопрос человеческого достоинства.
Дефицит модной одежды – это еще полбеды (хотя для кого-то это может быть настоящая беда, особенно для молодых людей, которым хочется нравится). Но дефицит продуктов, необходимость выстаивать очереди за ними, выхватывать друг у друга куски мяса, ездить за ними в Москву – это просто унижение. То же самое можно сказать о других товарах первой необходимости, в том числе о туалетной бумаге.
Отсутствие свободы слова, страх высказать мнение, расходящееся с официальным, безусловно, напрягали. Но напрягали и вечная ложь и лицемерие, льющиеся с телеэкранов, по радио и в газетах, а также на собраниях и обязательных политзанятиях. Это тоже унижение. Особенно когда тебя самого заставляли повторять эту ложь.
Унижением были и непременные работы на овощных базах, где приходилось перебирать гнилые овощи и фрукты, а зачастую стоять в холоде без работы (в то время как на основной работе дел невпроворот).
Короче говоря, тот образ жизни, который у нас принято называть западным, манил нас всем своим комплексом, где свобода и качество потребления шли вместе, рука об руку.
Но вопрос «Что разрушило СССР?» имеет и другой аспект. Маяковский в поэме «Хорошо!» приводит мнение оппонентов большевиков: «Можно умереть за землю за свою, но как умирать за общую?» Но ведь оказалось, что за общую люди готовы умереть скорее, чем за свою.
Лев Гумилев делил людей на пассионариев и субпассионариев. Первые склонны бороться за идею, а вторые – только за свое материальное благополучие. И вот объединить борцов за идею оказывается легче, чем борцов за свое благополучие. И объединить вокруг идеи свободы легче, чем вокруг идеи потребления.
Кстати, Травин пишет, что «семидесятникам» совсем чужд коллективизм. А я вспоминаю наши собрания и митинги 1989–1991 годов. В них, конечно, участвовали разные поколения, но и «семидесятники» тоже – и довольно активно.
И в деле разрушения советского строя (как и в любых революционных процессах) пассионарии, боровшиеся за свободу, играли ведущую роль.
Впрочем, тут нужна еще одна оговорка. Я не социолог, но интуитивно чувствую существование своеобразной пирамиды. Наверху десятки или сотни политических лидеров. Ниже тысячи или десятки тысяч партийных активистов, журналистов, хозяйственных руководителей, играющих политическую роль. Дальше идут сотни тысяч активных граждан, участвующих в митингах, предвыборной агитации и т.п. А внизу – десятки миллионов, активность которых ограничивается голосованием на выборах и референдумах.
И вот я предполагаю, что для разных слоев этой пирамиды участие в революции 1989–1991 годов имело разные мотивы. Три верхних слоя боролись в первую очередь за свободу. А вот в нижнем слое, скорее всего, преобладало желание улучшить потребление. Но без их голосов, как и без активности пассионариев, победы не было бы.
